|
Упорное сопротивление христианских церквей, особенно католической,
планированию семьи, абортам, расширению прав сексуальных меньшинств становится
все менее успешным не в последнюю очередь в результате общего падения
значимости религиозных этических ценностей в повседневной жизни европейцев.
Среди наиболее традиционалистских католических стран Европы только Ирландия
сохраняет относительно более благоприятную динамику рождаемости, тогда как в
Италии, Испании, Португалии, Литве, Польше она даже ниже, чем в протестантских
или православных государствах. Среди “христианизированных” светских стран
сравнительно благоприятная картина сохраняется лишь во Франции.
Значительно более эффективным в этом плане оказался ислам: рождаемость среди
15–17 млн иммигрантов-мусульман в Европе в 3–4 раза выше, чем среди коренного
населения. Из европейских государств высокий прирост его численности сохраняет
только мусульманская Албания и албанские диаспоры на Балканах – в Косово,
Македонии и Боснии.
Одним из важнейших, если не главным, фактором, влияющим на рождаемость и,
соответственно, темпы прироста (или сокращения) человеческого потенциала
европейских стран является соотношение демографической и
социально-экономической динамики.
Всплески рождаемости на протяжении ХХ столетия в Европе приходились на периоды,
последовавшие за Первой и Второй мировой войнами. Огромные людские потери,
усугубленные материальными трудностями и мобилизацией в армию молодых мужчин
самых плодовитых возрастов, образовывали “демографические ямы”, которые давали
о себе знать в лучшем на протяжении многих поколений. Однако сразу же
после окончания военных действий (20-ые, 50–60-ые гг.) почти повсюду наблюдался
бурный демографический подъем, связанный с надеждами людей на лучшую жизнь.
Для этого имелись реальные предпосылки. Восстановление разрушенной войной
экономики давало мощный толчок производству, повышался спрос на рабочую силу, а
воспоминания о дефиците и лишениях военных лет стимулировали скромный по
устойчивости потребительский спрос. В итоге “бэби-бумы” первых послевоенных десятилетий
существенно улучшили демографический пейзаж Европы: природа как бы сама
восполняла урон, нанесенный человеческому потенциалу Европы самими европейцами.
Постепенно, однако, позитивный экономический эффект послевоенных лет,
усугублявшийся научно-техническим прогрессом, снижался. Темпы роста ВВП
сокращались, чему способствовали насыщение потребительского рынка, а также
циклические и отраслевые кризисы (особенно Великая депрессия 1929–1933 гг. и
глобальный кризис, начавшийся в 2008
г.), обострялась проблема занятости.
Естественно, что в таких условиях материальные и психологические мотивы,
побуждающие людей к увеличению семьи, значительно притуплялись. Согласно данным
опросов, в начале XXI в. большинство европейцев считали, что их детям предстоят
в жизни более значительные трудности, чем у них самих в молодости.
Этот пессимизм имел под собой реальные основания: усугубление смягчившейся было
в середине XX в. имущественной дифференциации тормозило демографическую
динамику.
Перечисленные факторы не могли не отразиться на главном для демографической
динамики показателе – коэффициенте фертильности (плодовитости), т.е. на среднем
числе детей, приходящихся на женщину, способную по возрасту к деторождению
(16–54 года). Порог этого показателя, необходимый для замены выбывающих
поколений, составляет 2,1 – ниже его рождаемость уже не компенсирует
смертности.
С начала 70-х гг. ХХ в., когда завершился период высоких темпов роста экономики
первых послевоенных десятилетий, связанного с восстановлением производства на
новой технической основе, а главную роль в постиндустриальных обществах
приобрела сфера услуг, Европа переступила этот порог – средний коэффициент
фертильности составил в ней 1,4. Самый низкий коэффициент наблюдался в 2003 г. в Чехии (1,17),
самый высокий – в Ирландии и во Франции (1,9). В результате рождаемость
европейцев сократилась за полвека почти наполовину – с 12,6 млн в 1950 г. до 7,3 млн в 2000 г.
Негативное влияние спада рождаемости на численность населения Европы отчасти
смягчается уменьшением смертности и значительным ростом средней
продолжительности жизни (на языке демографии – “надежды на дожитие” при
рождении).
Особенно существенно упала детская смертность: если, например, во Франции в
середине ХХ в. из тысячи детей в возрасте до года умирало 60, то в 2003 г. – всего 4, т.е. в 15
раз меньше. За полвека среднегодовая смертность в стране стабилизировалась –
544 тыс. в год в 1950–1955 гг., 533 тыс. в 1970–1975 гг., 549 тыс. в 1995–2000
гг., тогда как численность населения (включая заморские департаменты и
территории) выросла с 41,8 до 62,7 млн В результате француз, родившийся в
1961 г.,
мог рассчитывать прожить до 65 лет, француженка – до 71 года, а родившиеся в 2003 г., соответственно, –
до 76 и 83 лет. Таким образом, средняя продолжительность жизни за четыре
десятилетия увеличилась у мужчин на 11 лет, а у женщин – на 12.
Более благоприятные показатели отмечались лишь в Японии (81 год в среднем у
мужчин и женщин), а в Европе – в Швейцарии, Швеции и Италии (80) при среднем по
ЕС порядка 78 лет, а в США – 77 лет.
Вместе с тем по смертности и, соответственно, средней продолжительности жизни в
европейском ареале налицо значительные различия. В странах Центральной и
Восточной Европы и на постсоветском пространстве средний уровень смертности
составляет 14 на тысячу – на треть выше, чем в Западной Европе.
Самое тяжелое положение со смертностью складывается в России: в 2003 г. она составила 16 на
тысячу жителей – уровень Центральной Африки. Средняя продолжительность жизни
российских мужчин оценивается в 59 лет, женщин – в 72 года. Это ниже, чем в
Китае, в большинстве арабских стран и Латинской Америке.
В поисках причин этого демографы Александр Авдеев и Ален Блюм отмечали не
только исторические трагедии (огромные потери в двух мировых и гражданской войнах,
в годы коллективизации и голода в 1921, 1932 и 1947 гг., в результате массовых
политических репрессий и нескольких волн эмиграции), но и негативные явления
современности – алкоголизм, наркоманию, преступность, самоубийства (второе
место в мире на 1000 населения), производственный, транспортный и бытовой
травматизм, ухудшение медицинского обслуживания и т.д.
Эти причины объясняют, в частности, столь значительный разрыв средней
продолжительности жизни у российских женщин и мужчин. Они усугубили гендерный
дисбаланс, восходящий к еще первым послевоенным десятилетиям и не смягчившийся
даже полвека спустя. Естественно, что такой дисбаланс неизбежно отражается на
числе браков и рождаемости.
|
