Увеличение средней продолжительности жизни в Западной Европе является бесспорным историческим завоеванием. Однако оно имеет и оборотную сторону, которая беспокоит европейцев не меньше, чем снижение рождаемости – прогрессирующую эволюцию возрастной пирамиды в пользу старших поколений. Если в 1945 г. удельный вес европейцев старше 65 лет составлял менее 10%, то полвека спустя он повысился более чем наполовину – до 16% .

Вплоть до середины 50-х гг. эта тенденция компенсировалась всплеском рождаемости после окончания Второй мировой войны, когда возвращение мужчин из армии и надежды на лучшее будущее, а в ряде стран и целенаправленная государственная политика помощи многодетным семьям, значительно увеличили коэффициент фертильности. В 1950–1955 гг. его среднегодовой уровень во Франции повысился до 2,73, в Италии – до 2,32, в Великобритании – до 2,18, в Германии – до 2,16 .

Однако с начала 70-х гг.  этот “бэби-бум”  прекратился, сменившись стагнацией, а затем сокращением. В 1995–2000 гг.  среднегодовой прирост населения снизился по сравнению с 1959–1955 гг. во Франции с 830 до 730 тыс., в Великобритании с 808 до 706 тыс., в Италии с 877 до 525 тыс., в Германии с 1106 до 763 тыс.  Удельный вес детей и подростков до 15 лет, составлявший в конце “бэби-бума” 25% населения Европы, упал четверть века спустя на треть – до 17%, почти сравнявшись с долей пожилых возрастов старше 65 лет .

В XXI в. тенденция к расширению верхушки возрастной пирамиды и сужению ее основания будет, видимо, усиливаться. В 25 странах Евросоюза доля людей старше 65 лет, согласно прогнозам, увеличится с 16,4% в 2004 г. до 29,9% в 2050 г., а в абсолютных цифрах – с 75,3 до 134,5 млн Наиболее высокой доля старших возрастов будет в Испании (35,6%), в Италии (35,3) и Греции (32,5); наименьшая – в Люксембурге (22,1) и Нидерландах (23,5) .

Значительно увеличится численность самых пожилых людей, которым перевалило за 80. Если в 2004 г. в 25 странах ЕС их было только 4%, то в 2050 г. она почти утроится, достигнув 11,4. Самой высокой она будет в Италии (14,1%), Германии (13,6) и Испании (12,8) .

Если эти прогнозы сбудутся, то возрастная пирамида населения Европы грозит опрокинуться с основания на вершину, что повлечет за собой далеко идущие последствия. По мере того как численность вступающей в трудовой возраст молодежи будет сокращаться, а выбывающих из него пенсионеров увеличиваться, самодеятельное население неизбежно уменьшится. В 25 странах-членах Евросоюза численность работоспособного населения в возрасте от 15 до 64 лет, составлявшая в 2004 г. 306,8 млн (67,2%), сократится в 2050 г. на 56,7 млн (до 56,7%).

“В результате, – констатирует демограф В. Шашков, – уровень зависимости лиц пенсионного возраста (процентное соотношение числа людей старше 65 лет к числу людей в возрасте от 15 до 64 лет) увеличится с нынешних 24,5 до 52,8% в 2050 г. Принимая во внимание уровень детской зависимости (соотношение людей работоспособного возраста и детей моложе 15 лет), общий уровень зависимости в 25 странах ЕС вырастет за этот период с 48,9 до 76,5%. Это означает, что если сегодня на двух работоспособных приходится один ребенок или престарелый, то к 2050 г. эта пропорция составит 4 к 3” .

Сокращение самодеятельного населения – сначала относительное, а теперь и абсолютное, влечет за собой ряд весьма важных последствий социально-экономического, а отчасти и политико-психологического плана.

Самое очевидное из них – растущий дефицит средств в системе социального обеспечения. Раньше она достаточно успешно финансировалась за счет взносов предпринимателей и лиц наемного труда в кассы соцстраха (пенсионную, страхования по болезни, инвалидности, от безработицы и т.д.), а в известной мере и из госбюджета. Тем самым дети и учащаяся молодежь получали как бы аванс на будущее, а пенсионерам возвращался долг за годы их трудовой деятельности.

Однако в последней четверти ХХ в. демографические сдвиги привели к тому, что обязательные отчисления от прибылей предприятий и заработной платы превысили во многих европейских странах треть, а, считая вместе с прочими налогами, – половину ВВП. Это отразилось на себестоимости, а, следовательно, и конкурентоспособности европейских товаров. Это, в свою очередь, усилило так называемый аутсорсинг – отток капитала в развивающиеся страны, тормозя темпы экономического роста и обостряя проблему занятости.

В результате усилился кризис европейской модели социальной рыночной экономики, сложившейся в первые послевоенные десятилетия. Сначала Великобритания, а за ней (хотя и менее решительно) Германия, Франция и Италия стали искать выход из сложившегося положения, сокращая пособия, увеличивая возраст выхода на пенсию или продолжительность трудового стажа, необходимого для их начисления, добиваясь дополнения перераспределительных механизмов накопительными – по образцу американских пенсионных фондов и т.д. Однако эти усилия порождают в Европе крайне болезненную реакцию – вызывают продолжительный паралич исполнительной власти, а порой даже провоцируют события, выходящие за рамки правового поля, в виде уличных беспорядков (Франция).

При этом, как отмечает французский академик Жак Дюпакье, “поколения, родившиеся в первой половине ХХ в., приобретают все больший политический вес. Государство, которое должно осуществлять трансферты, не осмеливается затронуть привилегии, постепенно сложившиеся почти повсюду” .

По мере роста доли старших возрастов в избирательном корпусе европейских стран он становится все консервативнее, будучи заинтересованным в большей степени в сохранении существующего положения вещей, чем в реформах, неизбежно сопряженных с риском.

Социальные проблемы усугубляются экономическими. Повышение удельного веса людей пенсионного возраста, на которых приходится растущая доля общих доходов населения, существенно меняет объем и структуру потребительского спроса. Если молодежь, несмотря на ограниченные финансовые средства, остается локомотивом спроса на новые высокотехнологичные товары (бытовая электроника, информатика, телекоммуникации), то старшие возраста делают упор на традиционные товары и услуги, предпочитая тратить деньги на приобретение недвижимости, фармацевтику, медицину. Это все заметнее тормозит научно-технический прогресс. Да и по объему спрос старших поколений меньше, чем у молодежи.

Сбережения пенсионеров, составляющие все более значительную часть денежной ликвидности, не используются для перспективных, но рискованных вложений в отрасли “новой экономики”. Предпочтение отдается невысокому, но зато гарантированному доходу от облигаций, полисов страхования жизни и т.п. Это неизбежно ограничивает мобильность европейских финансовых рынков и тормозит назревшие структурные сдвиги, особенно по сравнению с экономиками азиатских гигантов – Китая, Индии, стран АСЕАН, где возрастная структура населения гораздо моложе и, следовательно, динамичнее, чем в Европе, а система социальной защиты развита слабее, если существует вообще.

В будущем эти тенденции, скорее всего, усилятся. В 2006 г. начался массовый уход на пенсию поколений послевоенного “бэби-бума”. Их место занимают значительно менее многочисленные поколения детей и внуков. Соответственно, неизбежно усилится миграционное давление на Европу с юга. Если в начале XXI в. численность иммигрантов из стран Азии и Африки, особенно из бывших колоний европейских держав (из Магриба и Тропической Африки во Францию, из Пакистана и Индии в Великобританию, из Индонезии в Нидерланды, а также из Турции в Германию) составляла 15–17 млн человек, т.е. от 5 до 10% коренного населения, то, по подсчетам демографических служб ООН, для сохранения нынешнего баланса между общим и самодеятельным населением Европа должна будет принять до 2025 г. в десять раз больше – 159 млн, а до 2050 г. – 700 млн иммигрантов. Иными словами, на каждого коренного европейца придется один иммигрант.

В Соединенных Штатах такая перспектива тоже вполне реальна: к    2050 г. доля в населении лиц европейского происхождения опустится ниже 50%-ной планки, а неевропейского превысит ее. Среди этой части населения треть будут составлять латиноамериканцы, четверть азиаты, 12% афроамериканцы (коэффициент фертильности у первых составляет сейчас 3,0, у вторых и третьих – от 2,1 до 2,3, а у “белых” – только 1,8).

Эта перспектива уже сейчас вызывает там острую политическую борьбу вокруг иммиграционной политики . Однако пока большинство американцев, каждый из которых является в каком-то поколении иммигрантом, такая угроза не слишком тревожит. Большинство все еще верит в эффективность стратегии “плавильного котла”, который до сих пор справлялся, пусть не без издержек, с нелегкой задачей “переваривания” пришельцев разного этнического происхождения, культурно-языковой и конфессиональной принадлежности.