|
В Европе, состоящей в основном из устоявшихся мононациональных государств,
двойной вызов депопуляции, с одной стороны, и массовых миграций из стран иного
цивилизационного ареала, с другой, воспринимается гораздо болезненнее. Он
провоцирует, как реакцию отторжения пришельцев коренным населением,
выливающуюся в голосование за ультраправые группировки расистского толка
(Национальный фронт Ле Пена во Франции и т.д.), так и бунты в
иммигрантских “этнических гетто”, а также распространение идей исламистского
фундаментализма.
 В сложившихся условиях “евроскептики” приходят к мрачным выводам о кризисе всей
европейской цивилизации, которая, как до нее другие великие цивилизации, прошла
этапы подъема, процветания и клонится ныне к неотвратимому упадку. Подобная
концепция, восходящая к взглядам Освальда Шпенглера и Арнольда Тойнби, вновь
входит в моду благодаря работам Хантингтона об угрозе “столкновения
цивилизаций”.
Представляется, однако, что факты не подтверждают подобную схему. Хотя демографические
и цивилизационные тенденции, бесспорно, связаны, их взаимозависимость отнюдь не
линейна – бывали случаи, когда высокие темпы роста населения тормозили развитие
экономики и культуры, а его ограничение разумными пределами оказывалось
необходимым условием общественного прогресса. Наиболее ярким примером могут
служить гиганты Азии – Китай, который проводит жесткую политику ограничения
рождаемости (“одна семья – один ребенок”), вдвое опережает по темпам роста ВВП
и его объему на душу населения Индию, где эта политика по ряду политических и
культурных причин провалилась.
Более того, все статистические прогнозы говорят о том, что к середине XXI в.
дальнейший рост населения планеты достигнет предела, после чего рождаемость и
смертность в глобальном масштабе стабилизируются на примерно равном уровне.
Иными словами, человечество в целом вступит в третью стадию демографической
динамики (низкая рождаемость – низкая смертность), в которую Европа вступила до
других континентов и цивилизаций из-за более раннего развития в ней
урбанизации, индустриализации и эмансипации женщин.
За истекшие полвека коэффициент фертильности в мире сократился в среднем более,
чем вдвое – с 5,4 до 2,7. Причем даже этот уровень колеблется в широком
диапазоне не только между Европой и развивающимися странами, но и среди них
самих. В ряде государств, в том числе в таких густонаселенных, как Китай,
Бразилия или Таиланд, данный показатель уже сейчас ниже порога простого
замещения выбывающих поколений. В Иране он составляет 2,1 – ровно столько,
сколько у его злейшего врага США. Высокая фертильность и, соответственно,
рождаемость сохраняется лишь в двух десятках самых бедных, главным образом
африканских стран, застрявших на второй стадии.
К середине XXI в. тенденция к выравниванию уровня плодовитости приобретет
всемирный характер. В 2045–2050 гг. ее среднегодовой уровень составит, по
прогнозам ООН, в Африке 2,39 (вместо 5,27 в 2000 г.), в Азии 2,08 (2,7),
в Латинской Америке 2,1, в Европе 1,81, в Северной Америке 2,08. Очевидно, что
такой разрыв нельзя считать драматическим.
Главным фактором, способствующим такому нивелированию, является не столько
повышение уровня экономического развития, сколько распространение образования,
если не просто грамотности, среди женщин бывшего “третьего мира”. Это
происходит даже в мусульманских странах, где их роль в семье и обществе
оставляет желать лучшего .
Та же тенденция дает о себе знать в отношении смертности и средней
продолжительности жизни. В 1995–2000 гг. европеец мог рассчитывать при рождении
дожить до 73,2 лет, азиат – до 65,8, латиноамериканец – до 69,3, африканец – до
51,4. Полвека спустя эти цифры должны составить, соответственно, 80,8 лет у
первого, 77,1 у второго, 77,8 у третьего и 69,5 у четвертого. В таких условиях
равновесие между младшими и старшими поколениями в мире будет постепенно
выравниваться .
Динамика народонаселения в Европе за длительные периоды времени
свидетельствует, что там действовали те же самые закономерности, которые
сегодня дают о себе знать за ее пределами. Это опровергает тезис о примате
биологических или антропологических факторов в демографии над социокультурными
и цивилизационными.
Наиболее убедительным примером может служить Франция. Число французов,
обосновавшихся в канадской провинции Квебек в XVIII в., увеличилось с тех пор в
100 раз – с 60 тыс. до 6 млн, тогда как численность их соотечественников на исторической
родине только втрое. Дело в том, что именно во Франции, являвшейся до революции
1789 г.
самой населенной страной Европы – в период царствования Людовика XIV или
наполеоновских войн каждый четвертый европеец был французом – уже в первой
трети XIX в. началось неуклонное сокращение рождаемости.
Создание в результате революции компактного слоя мелкособственнического
крестьянства и городской мелкой буржуазии, составивших большинство населения
страны и не желавших дробить наследуемое имущество, привело к сознательному
ограничению числа детей в семьях. В результате Франция отстала по численности
населения сначала от России, затем от Германии, оказавшись на одном уровне с
Англией и Италией, которых ранее превосходила по населению вдвое-втрое. В конце
30-х гг. ХХ в. смертность во Франции впервые в истории Европы превысила
рождаемость.
Однако после Второй мировой крутые сдвиги в экономике и социальной структуре
страны в сочетании с активной государственной политикой помощи многодетным
семьям переломили ситуацию. Темпы роста, как экономики, так и рождаемости, в
1946–1973 гг. оказались выше, чем в большинстве западноевропейских стран. Даже
после окончания “бэби-бума” коэффициент фертильности у француженок до сих пор
остается (наряду с Ирландией) самым высоким в Европе – он составляет 1,9 против
1,7 в Великобритании, 1,33 в Германии, 1,23 в России, 1,20 в Италии.
Столь значительные колебания в одной и той же европейской стране на фоне
постепенной стабилизации динамики народонаселения за пределами Европы говорят о
том, что нынешний демографический упадок континента вовсе не является
фатальным. Для его смягчения и тем более преодоления потребуется, конечно,
немалое время, а главное – осознание судьбоносной важности решения данной
проблемы, как элитами, так и общественностью всей Европы – “от Атлантики до
Урала” и дальше – вплоть до Тихого океана.
Характерно, что если вплоть до конца 80-х гг. ХХ в. коэффициент фертильности в
США отставал от европейского, то с начала 90-х гг., когда американская экономика
вступила в десятилетнюю полосу устойчивого высокого роста, рождаемость тоже
последовала за ней, обогнав европейские показатели. Причем это произошло не
только в семьях недавних иммигрантов или “цветных” диаспор, но и у американцев
европейского происхождения.
В связи с этим лондонский еженедельник “Экономист” предсказывал, что к 2050 г. США опередят по
численности населения Евросоюз и будут насчитывать 400–500 млн жителей, а
средний возраст американцев составит 35,5 лет против 52,7 в Европе .
Теперь, в связи с экономическим кризисом в ходу менее оптимистические прогнозы.
Независимо от того, какие из них сбудется очевидно, что рождаемость
по обе стороны Атлантики следует за экономическим ростом, а не наоборот.
Поэтому важнейшим средством смягчения демографического кризиса Европы должно
стать, прежде всего, резкое усиление роста и конкурентоспособности экономики
Евросоюза и постсоветского пространства на основе наукоемких высоких
технологий. Пока, однако, стратегия ЕС по достижению этой цели, намеченная на
встрече на высшем уровне в Лиссабоне в 2000 г., не принесла ощутимых
результатов. Коренного перелома не зафиксировано и на постсоветском
пространстве.
|
